Тюрьма

(Отрывок из моих воспоминаний) 1 Мне было двадцать лет едва, Кровь горячо текла по жилам, Трудилась пылко голова, И всё казалося по силам: Жизнь мира, будущность людей — Всё было тут… Но в мысли каждой Свободы благородной жаждой Я был проникнут до ногтей. Враг угнетателей бездарных И просветителей коварных, — Я верил здравому уму, Но не завету ничьему. И было в доблестном безверье, В бесстрашье мысли молодой — Поболее любви живой, Чем в их холодном лицемерье. 2 Широкий, плоский двор. Кругом Забор с решёткою железной. Середь двора высокий дом, Где век проводят бесполезно Полки замученных солдат, Всю жизнь готовясь на парад. Покои — точно коридоры — Темны и длинны; тускло взоры Кроватей видят два ряда; На каждой войлок безобразный, В ночи унылой отдых грязный За днём бесплодного труда, А воздух там и спёрт и смраден… Нет! век солдата не отраден! — Бывало, утром, на заре — Глядишь в окно на двор широкий, А уж ученье на дворе, То есть один дурак высокий В ряд ставит двадцать дураков И, под рычанье глупых слов, Шагать их учит, чтоб не смели Пошевельнуться головой, — Ну! чтобы так ходить умели, Как и не ходит род людской. С какою радостью приятной, С какою злобой непонятной — Противной даже во враге — Он бил солдата по ноге! И я глядел с немой тоскою И скорбно думал той порою — Точь-в-точь как думаю теперь — Что человек — ужасный зверь. 3 Но возле комнат этих длинных — Там было комнат пять — едва В длину шести-семиаршинных, А в ширину, быть может, в два. В одну из них меня квартальный Привёз в полночи час печальный. Зачем не днём? Как это знать? Так… всё таинственности ради, Чтоб арестанта запугать, Признаний выманить тетради; Но никакой расчёт пройдох Не мог застать меня врасплох. По воле предписаний диких, В одной из комнат невеликих Я очутился взаперти. Кровать, да стол, да стул убогий, Да, чтобы я не мог уйти, Был часовой поставлен строгий У двери, запертой на ключ, Как будто я был так могуч, Что мог бы вырваться оттуда Без сверхъестественного чуда, Но тут не всё: в двери окно, И часовому знать дано, Чтоб он смотрел — зачем, не знаю, — Что я в тюрьме предпринимаю, И он в окно смотрел не раз, Безумно веруя в приказ. Но не имели впечатленья На жизнь мою в тюрьме моей Все эти мелкие говенья Моих невинных палачей. Мой сторож стал мне добрым другом; Привычный властвовать испугом, Перед смотрителем он лгал, — Я всё имел, чего желал. Из угля делал я чернилы; Писал на что хватало силы; Скажу себе я не в укор: Писал я, вероятно, вздор; Но я — поклонник Сен-Симона — Тогда грядущего закона От всей душевной полноты Чертил отважные черты. Писал — не с тем, чтобы таиться, Нет! перед подленьким судом Я вдохновенным языком Безумно думал обличиться, Всю мысль был высказать готов Пред сонмом хитрых пошлецов. Порой среди ночного бденья, Глухого полный вдохновенья, Я в старой Библии гадал И только жаждал и мечтал, Чтоб вышли мне по воле рока — И жизнь, и скорбь, и смерть пророка. Мне не забыть во век веков Безумно сладостных часов, Когда царя тупая сила Во мне живую жизнь будила. 4 Среди восторга тайных дум Порой я чувствовал глубоко — Как тяжело жить одиноко, И становился я угрюм. Но мне отрады луч в неволе Блеснул: в неделю раз, не боле, Ко мне мой дядя ездить стал; Его я вправду уважал. Свободы был бы он оратор В иной, не рабской стороне; У нас он только был сенатор, Был враг душевной кривизне, А всё же прожил век бесплодно В борьбе, средь мелкого труда, — Как то бывает завсегда Там, где и мыслить несвободно. Мир праху твоему, старик! Успех был мал, а труд велик. Когда тебе в воспоминанье Из глаз моих слеза текла, Невольной скорби воздаянье, Поверь — она всегда была И откровенна и тепла, 5 Ещё я помню посещенье… У нас гусарский полк стоял; Бывало конное ученье, И часто средь двора кричал Забавно, голосом пискливым, Красуясь на коне ретивом, Огромный, толстый генерал. Раз, недовольный эскадроном, С отчаянья, почти со стоном Взглянул он кверху — к небесам; Но до небес на полдороге, Взор останавливая строгий На окнах, — у одной из рам Он, арестанта наблюдая, Дивяся, вдруг узнал меня. С отцом знакомство вспоминая И долг приличия ценя, Он тотчас добыл позволенье И посетил мою тюрьму. Пришлось его благоволенье Прискорбным сердцу моему! Он был, конечно, малый честный, По кавалерии известный, Но долгом счёл он мне урок Прочесть, похожий на упрёк. Бранил и очень оскорблялся — Зачем в тюрьму я так попался, Зачем любил моих друзей, Зачем не понял жизни всей, К чему весь образ мыслей вольный?.. Вот он — знакомств имел довольно, Знакомства почитал за честь, А друга не хотел завесть; Зато — как доблести ни малы — А вышел скоро в генералы, И если б был я не простак — И мне бы надо делать так. Я ж молча думал: «Без участья, Без чувств, без мыслей и без счастья, И даже, может, без похвал — Помрёшь ты, глупый генерал!» 6 Приходит (хоть не очень чинно) В воспоминание моё — Как бабы на верёвке длинной Сушили мокрое бельё. Одна из них моё вниманье Влекла, не знаю почему: Волос ли русых колебанье Пришлось по нраву моему, Иль глаз лазурных взгляд унылый, Смотревших грустно на меня, Иль тихий свет улыбки милой, Как утро радостного дня, — Но что-то к ней меня манило… То были ль призраки любви, Иль просто жар бродил в крови, — Но часто ночью мне мечталось, Что дверь тихонько отворялась, И робко шла ко мне она — Голубоокая жена, И вдруг бросалась мне на шею, Я счастлив, я дохнуть не смею… И увидав, что это сон, Я был глубоко удручён. Свечу печально зажигая, С постели трепетно вставая, Я строгость мысли призывал И снова в Библии гадал, Чтоб вышли мне по воле рока И жизнь, и скорбь, и смерть пророка. 7 Но капитан, казарм смотритель, Порою друг, порой гонитель, С меня немного взятки взяв, Вдруг возымел приятный нрав, К себе стал в гости звать нередко, Поил недорогим вином; Его супруга, как наседка, Сидела с нами вечерком, Кудахтая о чём-то сложно, О том, что жить едва возможно, Всё дорого… Чтоб лучше жить, Мне им бы надо пособить… Четы уныло гарнизонной Я не хочу винить никак: Всё ж капитан мой благосклонный Был малый добрый, но бедняк. Но, боже мой, как скучно было К нему ходить! И как меня Его присутствие томило — Грустней печальнейшего дня, Как с ними час побыв, ей-богу, Стремился я в свою берлогу, Чтоб о грядущем, одинок, Я вновь свободно думать мог. 8 Шли дни за днями следом скучным; Уже за летом пыльно-душным Дожди осенние пошли; Потом, остынув, с неба тучи Накинули поверх земли В холодных хлопьях снег сыпучий, И побелел широкий двор. Всё стало пусто, молчаливо, И только редко видел взор, Как офицер нетерпеливый — В санях к подъезду сквозь метель Спешил, закутавшись в шинель, Терялось время в скуке дикой, Хоть и трудилась голова… Но праздник наступал великой — И вот канун был рождества. Вдруг входит сторож в час полночный… «Как? — говорит, — ты, барин мой, И праздник будешь так же точно — Один, как каторжный какой? Вздор, вздор! Никто мешать не смеет, Пойдём в казарму… Нипочём, Нам часовой. Пойдём вдвоём Так просто, смелым бог владеет, Поверь, в казарме всяк солдат Тебе, как другу, будет рад». Вот пропустил, хоть и заметил, Нас часовой, так раза два Тревожно кашлянув едва. Солдат меня в казарме встретил И обнял, а потом другой, И сам фельдфебель обнял братски… Я был им брат, был им родной. Да! это праздник был солдатский, И праздник истинный был мой! В казарме длинной колебались Лучи лампады, чуть блестя, Со мной солдаты обнимались, А я — я плакал, как дитя! Хотя порой фельдфебель грозный В побоях видит долг серьёзный, Хоть косо смотрит часовой На узника, боясь побой; Но всё ж солдат наш и незлобен, Да и к шпионству неспособен, Не смотрят братья мужика На угнетённых свысока. Пускай француз, поклонник власти, Народ рабочий рвёт на части, Пусть немец, воин-патриот, Бездушно душит свой народ Из чувства дисциплины глупой; Но все вы, генералы от — Чего угодно, — свой расчёт У нас ведёте очень тупо: Рождён солдат наш добряком. Не встанет брат противу брата, И не удастся палачом Вам сделать русского солдата! 9 Когда ж вернулся я в тюрьму И мне пришлось быть одному В ночи безмолвной и унылой — Не пал я духом. Новой силой Я был исполнен… Миг святой! То было тайное сознанье, Что я народу не чужой! — Что мне тюрьма и что изгнанье?.. Весь этот пошлый вздор пройдёт, И час придёт, и час пробьёт — Мы свергнем рабской жизни муку — И мне мужик протянет руку. Вот что мне надо! Для того Готов терпеть я без печали Тюрьму и ссылку в страшной дали, И всё мне это ничего. Но спать не мог я от волненья И стал в раздумье у окна: Какой мороз и тишина! Широкий двор средь запустенья Лежал весь белый, и луна Над ним светилася бледна. Могилой веяло… Шагая, Один метался, как живой, Себя упорно согревая, Пред воротами часовой. Я с тайным чувством содроганья Смотрел на снег, на лунный свет, — Как будто нет нам упованья, Как будто выхода нам нет! Мы на людском пиру не гости, Кровь наша стынет, мёрзнут кости, И гробовая тишина Судьбою нам обречена. Не ночь одну в тоске глубокой, Без сна, глядя на двор широкой, На мёртвый снег, на лунный свет, — Я думал, что надежды нет! Но чтоб разрушить власть могилы, Сбирал все внутренние силы И в старой Библии гадал, И снова жаждал и мечтал, Чтоб вышли мне по воле рока И жизнь, и скорбь, и смерть пророка. 10 С тех пор прошло так много лет, Царь Николай — как был — в мундире И не лишённый эполет, Гниёт себе в подземном мире; Давно мой толстый генерал Прилично богу дух отдал, И капитан мой при кончине, Чай, в гроб сошёл в майорском чине, А я, выносливый певец, Тружусь посильно издалёка, Уже без гордости пророка, Но тот же искренний боец, Тружусь, чтоб стали наконец И правосудье и свобода — Уделом русского народа.